Кодекс бусидо, которого никогда не было

Существует устойчивый образ самурая, или буси, как воина, который ещё со Средневековья был связан строгим этическим кодексом под названием бусидо — японским аналогом рыцарского кодекса с каноническим набором добродетелей. Но этот образ рассыпается при первом же обращении к первичным источникам. На деле существовал не единый кодекс, а множество меняющихся, с региональной спецификой и исторически не связанных между собой представлений о том, как должен вести себя воин.

Единый и монолитный «кодекс», каким мы знаем его сегодня, был практически с нуля сконструирован в 1900 году педагогом и дипломатом Нитобэ Инадзо (新渡戸 稲造). Свою книгу Bushido: The Soul of Japan — по-русски издававшуюся как «Бусидо: душа Японии» — Нитобэ написал на английском для международной аудитории. В ней он собрал разрозненные исторические элементы в стройную этическую систему, понятную западному читателю. Проще говоря, он соединил викторианского джентльмена с дзэнским мастером.

Эта созданная задним числом система фундаментально изменила и то, как японское прошлое воспринимали иностранцы, и то, как на него стали смотреть сами японцы: тревоги поздней эпохи Мэйдзи оказались спроецированы на столетия совершенно разной военной истории. Чтобы понять, насколько сильно такой синтез исказил реальную картину, стоит отложить конструкцию Нитобэ в сторону и рассмотреть по отдельности те исторические пласты, которые он объединил.

В период Сэнгоку — примерно 1467–1603 годы — никакой единой воинской этики, распространённой по всей Японии, не существовало. Вместо неё были какун — семейные, или «домовые», наставления, которые составлялись отдельными даймё и их домами, например Имагава или Асакура. Они касались верности господину, поведения в бою и внутренней дисциплины. От владения к владению эти правила заметно различались.

Тексты, которые иногда приводят как доказательство существования в то время целостной воинской этики, тоже не так однозначны. Например, «Коё гункан» — хроника, связанная с домом Такэда, — представляет собой компиляцию со сложным и не до конца ясным авторством. Она складывалась постепенно уже в начале эпохи Эдо, а не была создана как единый военный трактат непосредственно во время междоусобных войн.

Верность в этот период часто была условной. Обязанности вассала перед господином во многом зависели от того, способен ли тот по-прежнему обеспечивать ему защиту и вознаграждение. Смена стороны, если лидер переставал выполнять эту функцию, могла быть вполне прагматичным политическим решением, а вовсе не безусловным бесчестием.

Эта историческая реальность плохо сочетается с появившимся позднее образом буси как человека, готового безоговорочно пожертвовать собой. Ирония в том, что именно этот романтизированный образ часто переносят в прошлое — на эпоху жестоких гражданских войн, где реальная политика была куда менее сентиментальной.

Эпоха Эдо (1603–1868) постепенно лишила самураев их первоначальной функции. После окончания масштабных войн и установления власти Токугава военное сословие столкнулось с экзистенциальной проблемой: как оправдать своё привилегированное положение и жалованье, если ты больше не воюешь? Именно эта структурная проблема породила первые серьёзные попытки создать систематическую философию воинского сословия.

Конфуцианский мыслитель Ямага Соко, писавший в середине XVII века, считается автором одной из первых последовательных концепций сидо — «пути воина-благородного мужа». В его трактовке право элиты на особое положение обосновывалось уже не военным мастерством, а нравственной и административной ответственностью и опиралось во многом на моральные категории неоконфуцианства.

Эти идеи предназначались исключительно для внутренней аудитории — самураев-бюрократов, пытавшихся осмыслить собственную общественную функцию в мирном государстве. Это был внутренний политико-философский проект, принципиально отличавшийся от того, что позднее стало известно всему миру как бусидо.

Самый знаменитый первичный источник, который принято связывать с самурайским фанатизмом, — «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, составленное в начале XVIII века. Сегодня его постоянно цитируют так, словно это общеяпонское изложение средневековых ценностей.

В действительности текст отражает крайне замкнутую и консервативную культуру одного-единственного владения — Набэсима-хана в Саге.

«Хагакурэ» было реакционным произведением: его автор, вышедший в отставку вассал, сожалел о том, что его современники в мирную эпоху стали слишком мягкими. Крайние идеи текста — в том числе знаменитое отождествление пути воина со смертью — вызывали весьма неоднозначную реакцию даже у современников XVIII века.

За пределами Набэсима-хана «Хагакурэ» почти не распространялось вплоть до XX века. Его превращение в один из основополагающих текстов бусидо произошло уже постфактум и было обусловлено политическими потребностями гораздо более позднего времени, а вовсе не влиянием, которым произведение обладало при жизни автора.

Современное представление о бусидо как о чётко сформулированном наборе универсальных добродетелей — праведности, мужества, милосердия, вежливости, честности, чести и верности — возникло благодаря радикальным социальным и политическим изменениям эпохи Мэйдзи.

Самурайское сословие было официально упразднено в 1876 году, когда правительство отменило наследственные выплаты и запретило ношение мечей. Юридическая основа воинской идентичности исчезла практически за одно поколение.

Этот крах породил волну ретроспективной идеализации среди интеллектуалов, лишившихся прежнего статуса, — своего рода психологическую компенсацию, характерную для обществ, где прежде господствующая группа теряет своё формальное положение.

Нитобэ Инадзо воспользовался этими настроениями, но адаптировал их прежде всего для Запада. Европейские знакомые спрашивали его, как в Японии вообще могло существовать нравственное воспитание без христианского фундамента, и в ответ Нитобэ создал этическую систему, сознательно описанную языком европейского рыцарства.

Поскольку Bushido: The Soul of Japan изначально было написано по-английски, книга должна была сделать Японию понятной — и культурно достойной уважения — в глазах западных держав в период серьёзной геополитической напряжённости. Лишь позднее текст перевели на японский, фактически импортировав обратно в Японию сильно отредактированную и вестернизированную версию собственного военного прошлого.

Однако созданная концепция не осталась исключительно дипломатическим и интернационалистским проектом. Позднее термин был присвоен ещё дважды — причём совершенно разными идеологиями.

Всё это не означает, что в японской воинской культуре отсутствовали этические нормы. Разумеется, они существовали. Проблема в другом: сегодня словом «бусидо» объединяют четыре совершенно разных исторических и философских проекта:

Без различения этих слоёв невозможно сколько-нибудь точно читать историю японской культуры. Понятия, которые кажутся древними, монолитными и непрерывными, нередко оказываются результатом современных попыток задним числом свести разрозненные явления в единую систему.

Именно иллюзию исторической непрерывности здесь и нужно объяснять — а не принимать её за исходный факт.